Авторизация

Забыл пароль регистрация
войти как пользователь

Регистрация на сайте

CAPTCHA
войти как пользователь

Восстановление пароля

войти как пользователь

пожаловаться модератору

CAPTCHA
+7° ясно
USD: 00,0000 руб.
EUR: 00,0000 руб.
Курсы валют и погода

Необычное пение

Записки натуралиста. Спангенберг Е.П.



НЕОБЫЧНОЕ ПЕНИЕ

Я не понимаю музыки. Она редко доходит до моего сознания и обычно не волнует меня. Это мой большой недостаток. И потому я не хожу на концерты и, откровенно признаться, неограничен­ное время могу обходиться без тех звуков, которые издают наши музыкальные инструменты. Впрочем, после того как мой сын разъяснил мне сущность и содержание Пятой симфонии Бетхо­вена, я уже слушаю эту превосходную вещь не только со внима­нием, но и с большим удовольствием.

И в то же время я болезненно, до тонкости воспринимаю те несложные звуки и шорохи, которыми так богата наша природа. Порыв ветра перед грозой, ропот хвойного леса, шелест листьев осинки, свист крыльев пролетающих уток или рявканье косола­пого мишки среди бурелома в мрачной тайге - все это сочетается в моем сознании во что-то целое, определенное и запоминается на всю жизнь. Это и есть моя примитивная музыка; ее я понимаю всем своим существом, скучаю о ней, если не слышу долго, и люблю до страсти. Лишите меня этих звуков, и моя жизнь потеряет вся­кую привлекательность и превратится в однообразное скучное прозябание.

Как-то в воскресный день в первых числах июня 1955 года я вышел из поселка, пересек линию железной дороги, идущую к Советской Гавани, и направился к берегу реки Гура. «Не пойду завтра в тайгу,- решил я еще с вечера,- надо же отдохнуть хоть один раз в неделю. Пойду на берег реки, посижу там, поброжу по ивнякам - ведь и здесь я найду что-нибудь интересное». Кроме того, мне хотелось посмотреть, как местные жители ловят рыбу при помощи странного ящика - снасти, названной русскими . рыбаками «нахаловкой». Этот способ во время последней войны был завезен в Приморье пленными японцами.

- Вода сейчас чиста, как стекло, в сеть не пойдет рыба, да и на крючок плохо берется - леску видит. Вот мы и лезем нахально в воду и ловим рыбу нахаловкой,- объяснил мне как-то парень, снимая с плеча огромную сумку и вытряхивая из нее на траву целую кучу крупных линьков, хариусов и даже тайменя. Зная, что в воскресный день любители рыбной ловли собе­рутся на берегу студеной Гуры, я и спешил к этому месту. Но нео­жиданно послышалось на ближайшей сопке незнакомое и своеоб­разное птичье пение, и, вслушиваясь в него, я остановился как вко­панный. Казалось, кто-то играл на флейте. Впрочем, не играл, я неправильно выражаюсь, а только пробовал взять несложную гамму. «Тиии...тиию... тююю-тууу»,- едва долетали до моего слуха протяжные минорные звуки. В них не было никакой особен­ной прелести, они были просто тоскливы, но их я слышал впервые. «Кто же из пернатых издает подобные звуки?» - копался я в своей памяти. Пение несколько напоминало пение щура - до­вольно крупной птички из семейства вьюрковых. Поздней осенью и зимой стаи щуров иногда появляются в лесах и даже в садах нашей средней лесной полосы. Впрочем, это, конечно, не щур. Щур так не поет. Да и щур - типичная птица тайги или даже угнетен­ных лесов нашего Севера, а незнакомец пел на сопке, поросшей Молодой высокой осинкой, где старые кедры и лиственницы росли Редкими одиночками. Разве это щуриное место?

И хотя еще с вечера я решил сходить на берег реки, загадоч­ные птичьи звуки целиком завладели моим вниманием. Я круто свернул с дороги и направился к сопке.

Изучая состав птичьего населения той или другой местности, я в первую очередь стараюсь запомнить незнакомый мне голос. Выслушаю пение или крик и, если удастся добыть их владельца, навсегда запомню и голос, и птицу. Пожалуй, так поступают все орнитологи. К сожалению, нет надежнее и вернее этого жестокого способа.

Вскоре я достиг подножия сопки и стал медленно подни­маться вверх по ее склону. Но вот странность! Пение все время слышалось впереди настолько далеко, что мне ни разу не удалось увидеть птицу. Вскоре стало ясно, что певцов здесь не менее десятка и что они ведут себя со мной чрезвычайно осторожно. И когда я подходил к ближайшему певцу, он переставал петь, а продолжал пение другой, находящийся от меня значительно дальше. Много часов подряд, не замечая времени, я был занят этой увлекательной, но очень трудной охотой. Поднимался по крутым склонам до самой вершины сопки, спускался или съезжал в сырые лесные овраги, где журчали и искрились ручейки, опять подни­мался вверх и вновь спускался к подножию сопки. «Неужели мне так и не удастся увидеть поющую птицу?» - с досадой думал я, глядя на высокую сопку. Но, вновь заслышав тягучую песню, наби­рался терпения и начинал все сначала. Только мои попытки на этот раз не увенчались успехом; измученный и голодный, я с трудом доплелся домой к обеду с пустыми руками.

- Ну как охота сегодня? - спросил за обедом хозяин.

- Просто никак, ничего не добыл и не стрелял даже,- едва скрывая досаду, ответил я.- Всю вашу, как ее... Кузнецовскую сопку излазил. Все гонялся за какими-то дурацкими птицами, да так и не сумел добыть ни одного экземпляра.

охота- Какие же это птицы?

- Не знаю какие, увидеть не удалось. Слышал издали пение - свист, тягучий такой. Да его от вашего дома слышно. Только от речки в сторону отойти нужно, а то вода сильно шумит, слушать

мешает.

- А, знаю, верно, свистят,- кивнул головой Василий Ульянович.- На этой сопке их действительно много живет. Как они называются, я, право, не знаю. Ведь на маленьких птичек у нас, охотников, нет названий - ни к чему они нам. А видеть их прихо­дилось. Средняя птичка, однако крупнее воробья, раза в два больше его. Грудь и брюхо, как кирпич, цвета такого, а голова и спина синие.

- Значит, кирпичного цвета и синего... Интересно, какая же птица может быть так окрашена? - перебрал я в памяти местных пернатых, но так и не пришел тогда ни к какому определенному выводу. Много яркоокрашенных птичек обитало в роскошной сме­шанной тайге этой части Приморья, и какую из них видел хозяин, я так и не смог догадаться.

- А вы не обратили внимания, где и в какие часы эти птицы поют особенно часто? - спросил я.

- Поют на всех сопках; а вот в какие часы, точно не знаю. Думается, как и другие птицы; ранним утром поют особенно хоро­шо. Когда ночуешь в тайге, утром, на рассвете, от птичьего писка и пения просыпаешься. И рябчик тянет, высвистывает свою песенку, и кукушка кричит, и множество всяких пичуг щебечет, и каждая на свой лад - настоящий концерт в лесу. А как взойдет солнце, роса заблестит на траве, стихнут немного птицы. Не то что меньше их станет, а поют они не с таким азартом. И чем выше поднимается солнце над лесом, тем реже подают голос, и к полудню, когда станет жарко, смолкнут совсем. И в тайге станет тихо... А к вечеру, едва солнце спустится к лесу, опять петь нач­нут - только меньше поют и не все сразу.

- Пожалуй, я пойду завтра под вечер и на целую ночь. До тех пор буду ходить по сопкам, пока не добуду эту незнакомую птицу, благо сейчас еще ночью прохладно, комаров мало и в лесу, если устанешь, посидеть можно.

- Конечно, на ночь самое лучшее. Вы только идите нашей долиной вверх по ручью. Слева будут сопки со старым кедрачом, а справа - с высоким тонким осинником. Из долины выслушать легче, где поют птицы. А когда услышите - тогда прямо к месту и поднимитесь.

Так я и поступил. Под вечер на другой день, когда солнце низко спустилось над лесом, я пошел вверх по ручью и спустя полчаса был на месте. Усевшись на широкий пень и поставив Рядом с собой ружье, я стал слушать, где поют птицы.

Кругом в этот тихий вечер было как-то особенно хорошо. Вырубленная долина заросла молодой березкой и ивой; лишь Местами уцелели старые ели и кедры. К западу от меня поднима­лась сопка, сплошь покрытая густым и высоким кедровником. В стороне пенился и журчал ручей. Но птиц было мало.

зеленый конекГде-то высоко в небе пронзительно кри­чали стрижи, да порой с песней в воздух поднимался зеленый ко­нек и вновь садился на верхушку березки. Прошло мимо стадо. Щелкал длинный бич пастуха, зве­нели колокольцы. Потом стихли и эти звуки. За зубчатой стеной ле­са скрылось солнце, надвигались сумерки.

«Джиу-джи, джиу-джи!» - вдруг услышал я знакомый крик птицы. Это куковала ширококрылая кукушка. Странная, инте­ресная птица. Благодаря своей исключительной осторожности она редко попадает в коллекции. И невольно, приготовив ружье, я стал подходить к группе кедров, откуда доносились жужжащие звуки.

Усядется ширококрылая кукушка на сухую вершину старого высокого дерева, и до наступления полной темноты разносится по молчаливой тайге ее странное кукование.

«Джиу-джи!» - негромко и вкрадчиво прокричит птица. «Джиу-джи!» - уже громче крикнет она вторично. «Джиу-джи!.. » - неистовым голосом заорет на весь лес и вдруг затихнет, чутко вслушиваясь в сумеречные звуки и, вероятно, ожидая, когда на ее кукование подлетит, наконец, самка. Необыкновенно трудна охота за этой таежной птицей: во всех направлениях на вашем пути лежат упавшие старые кедры, скользким мохом покрыты скалы - труднопроходимая тайга.

Долго стоял я на вырубке в надежде услышать минорный свист незнакомца, но бесполезно. Вообще птичьего пения почти не было слышно. Стемнело. Множество звезд загорелось на небе, стих ветерок. Только в стороне журчал неугомонный ручей, время от времени подавала голос ширококрылая кукушка, да где-то далеко вверх по долине кричала крупная сова - длиннохвостная неясыть.

Оставаться в потемневшей долине не было смысла. Я вышел на знакомую тропку и не спеша, с пустыми руками, возвращался домой. Не подумайте только, что я потерял надежду разгадать загадку. Напротив, был глубоко уверен, что вскоре достигну наме­ченной цели.

Утром на другой день я опять отправился на знакомую сопку и вновь безуспешно пробродил на ней до самого вечера. И вдруг, когда в лесу потемнело, я услышал совсем незнакомое пение; оно меня поразило. «Кто же это поет? Какая еще новая, неизвестная птица?» - ломал я голову. И чем темнее становилось в лесу, тем отчетливее и громче лились чудные звуки. Стараясь не заце­пить кустика, не произвести в сонном лесу ни единого лишнего шороха, я стал медленно идти на голос.

Вот среди молодых стройных осин высоко поднимается к небу отживающая свой долгий век корявая лиственница. Ее вершина расползлась в стороны, многие ветви засохли. Отсюда и доноси­лось незнакомое пение. Еще несколько минут напряженного вни­мания - и на светлом фоне вечерней зари замечаю силуэт незна­комки. Птица не остается долго на одном месте: то и дело соскаль­зывает с ветви и, медленно взмахивая крыльями, как бы плавает над деревом в воздухе, и вновь на короткое время садится на его вершину. И во время ее полета чутко дремлющий лес наполняется странными звуками: они сливаются в необычную и прекрасную песнь. К сожалению, у меня не хватает ни слов, ни умения, чтобы рассказать другим, чем именно замечательна и красива была эта песня. Но когда я слушал ее, она поражала оригинальностью зву­ков и производила чарующее впечатление.

В далеком детстве я был также поражен, когда в один из ново­годних дней десяток разноцветных бенгальских огней неожиданно осветил нарядную елку в темной комнате. И сейчас я неподвижно стоял в полумраке молодого осинника, смотрел на вершину старой лиственницы, стараясь уловить и запомнить сложные переливы, и сравнивал их с пением других знакомых мне птиц. Но песня изобиловала неожиданными вариантами и отличалась от всего, что я слышал в прошлом. Отличалась так же, как среднерусский пейзаж, нарисованный русским художником, отличается от своеоб­разной японской живописи.

Низко над моей головой, циркая и хоркая, пролетел вальд­шнеп. До страсти я люблю вальдшнепиную тягу. Однако на этот раз я почти не обратил на него внимания. Меня интересовали только незнакомое пение и птица, которая продолжала оставаться для меня загадкой. И вот в тишине грянул безжалостный выстрел. Он прокатился по лесу и откликнулся эхом в далеких сопках. С помощью карманного фонаря, ползая на четвереньках, я отыскал среди прошлогодней листвы небольшую птичку. Она отличалась яркой и в то же время аляповатой, грубой окраской. Ее грудь и брюшко покрывало кирпично-красное оперение, верх­няя часть головы и затылок блестели голубым цветом.

Я узнал в ней незнакомку, которую так верно описал мой хозяин-охотник. Вероятно, настоящую песню этой замечательной птицы удается слышать не в дневное время, а с наступлением в лесу сумерек и темноты. Называется она лесной каменный дрозд. Экземпляр лесного дрозда, добытый в сопках реки Гуры, и сейчас хранится в моей коллекции.


Вернуться к оглавлению
ВОЙТИ

Комментарии (0)