Авторизация

Забыл пароль регистрация
войти как пользователь

Регистрация на сайте

CAPTCHA
войти как пользователь

Восстановление пароля

войти как пользователь

пожаловаться модератору

CAPTCHA
+7° ясно
USD: 00,0000 руб.
EUR: 00,0000 руб.
Курсы валют и погода

Филины

Записки натуралиста. Спангенберг Е.П.


ФИЛИНЫ

Филин заселяет огромную территорию. От западной государст­венной границы он распространен у нас через всю европейскую часть Советского Союза и Сибирь до цепи Курильских островов на востоке; в широтном направлении его нет только в настоящих тундрах Севера. Птицы из различных мест иногда хорошо, а иног­да едва уловимыми признаками отличаются друг от друга. Только внимательный глаз орнитолога-систематика способен разобраться в деталях окраски оперения, позволяющей отнести филина к той или иной географической расе.

Мягкие перья, покрывающие брюшко и бока филина, высоко ценятся в Казахстане. Тонкий поперечный рисунок пера, по по­верью стариков-казахов, - изречение корана. Но эти мудрые слова и фразы написаны таким трудным и мелким шрифтом, что читать их могут только люди, посвященные в древнюю тайну. Перо филина с поперечным рисунком приносит счастье дому и предохраняет человека от дурного глаза. Вот почему их высоко ценят и прикрепляют к детским шапочкам. Живых филинов дер­жат в юртах, где они пользуются заботой и почетом. К сожале­нию, не только убитый дикий, но и живой домашний «носитель счастья» частенько подвергается бесцеремонному ощипыванию.

Однажды в жаркий полдень я не спеша возвращался домой из поселка Джулек. Поравнявшись с мазанкой знакомого мне колхозника Василия, я увидел крошечную сову - буланую совку. В этот огненный полдень совка неподвижно сидела под крышей дома и благодаря своей покровительственной окраске почти сли­валась с пыльным глиняным фоном стены. Невольно я замер на месте, любуясь птицей.

- Что там увидел? - при­открыв окно, спросил меня хо­зяин.

филинЯ объяснил ему, что смотрю на буланую совку, устроившую­ся у него в тени под крышей. Василий закрыл окно, надел ватную телогрейку и широко­полую войлочную шляпу, вышел из дому и тоже стал смотреть на сидящую птицу.

-Сычом у нас называют, - сказал он, указывая на совку. - Большой сыч в Каратау есть, филин по-нашему звать.

В то время я изучал птиц района и крайне интересовался распространением филина. И вот Василий рассказал мне, как однажды он заночевал у колодца Дайрабай-Кудук в пустынных горах Каратау и там натерпелся страха от крика филина. Увлек­шись, он хлопал себя по коленям, издавая басистые звуки. «Угу-гу-ху... гопп-у... гопп-у...», по его словам, на все горы кричали пти­цы. Рассказ был передан с такой неподражаемой живостью и ми­микой, что произвел на меня сильное впечатление. Как зачаро­ванный, я слушал его, ловя каждое слово. Кого-то, хорошо знако­мого, напоминал мне рассказчик, но кого именно, не мог понять, и эта навязчивая мысль мучила меня всю обратную дорогу к дому. И вдруг мне становится ясным, что этот тучный человек с боль­шой головой, круглыми глазами и басистым голосом бесконечно напоминает мне ту самую птицу, о которой он рассказывал, - филина. Недаром и рассказ произвел на меня впечатление, как будто я слышал его не от человека, а от самой птицы. После этого случая колодец Дайрабай-Кудук, затерянный в пустынных горах Каратау, стал для меня каким-то сказочным местом, где по ночам дико кричал филин, и от этого крика трепетало и сжималось серд­це большого и сильного человека.

- Хочу как-нибудь побывать в Каратау, - между прочим ска­зал я за вечерним чаем местному лесничему. - Вот только про­водника где взять надежного?

- Ну, это легко сделать, - ответил мой собеседник. - У нас тут замечательный казах-охотник есть, зовут его Сеит-Косын. Он всю степь и горы, как свои пять пальцев, знает. Как встречу, я его к вам попрошу зайти.

Однажды вечером, когда я приводил в порядок собранную кол­лекцию и разложил ее на широком столе, ко мне, чтобы скоротать время, зашли соседи-охотники.

- Знаете вы этих птиц? - указал я им на пустынных, величи­ной с голубя, двух видов рябков и саджу.

- А чего тут не знать - это турач, - ткнул мой собеседник на чернобрюхого рябка, - это туртушка, - указал он на рябка белобрюхого, - а это... - охотник запнулся. - Наверное, самка турача, - сказал он, наконец, сравнивая черную окраску брюшка обеих птиц.

- Вот и переврал все, - смеясь, перебил я его и только хо­тел объяснить гостям, как называются птицы, которых они стре­ляют на каждой охоте, как скрипнула дверь и на пороге появился старик казах. Это был тот самый Сеит-Косын, с которым обещал меня познакомить лесничий. Высокий и стройный, с узким краси­вым веселым лицом, просто, но опрятно одетый, он сразу произвел на меня чарующее впечатление. После нескольких фраз, сказан­ных при знакомстве, я почувствовал расположение и доверие к этому человеку. Мне казалось, что я давно знаю Сеит-Косына, и, чтобы втянуть в разговор и остальных гостей, я попросил казаха познакомить нас с тремя пустынными птицами, в названиях которых мы только что не смогли разобраться.

- Стреляем их на каждой охоте, такое замечательное жар­кое делаем, что пальчики оближешь, а как они называются, не знаем - разве это годится, - пояснил я новому знакомому. Сеит-Косын улыбнулся.

- Все бульдурюк, - сказал он, указывая рукой на всех ряб­ков. - Кара-баур-бульдурюк (чернобрюхий рябок), - взял чернобрюхого рябка в руки и отложил в сторону.

- Кентер (голубь). Знаешь, как кентер кричит? Ак-баур-бульдурюк (белобрюхий рябок), - показал Сеит-Косын на вторую птицу и положил ее рядом с первой.

- Большая стая летит, «кау-кау» кричит громко, слыхал? А это совсем другой бульдурюк, «куян-аяк» (заячья лапка) у не­го, - взял от саджу. - Сары-баур-бульдурюк, или кулан-баур-бульдурюк называется. Быстро пустыня летит и, как струна му­зыки «тень-тень-цир-тень-цир-тень», кричит.

Как видите, в двух словах Сеит-Косын познакомил нас не ху­же любого знатока-орнитолога с интересующими нас птицами. Все три птицы действительно относятся к семейству рябковых. Но саджа, отличаясь от прочих строением лапки и другими при­знаками, выделяется учеными в отдельный род.

Но особенно поразило меня объяснение Сеит-Косына в другом случае. Это произошло много позднее, когда мы стали с ним большими друзьями.

- Совсем другой птица, - горячился Сеит-Косын. - Летай другой, кричи другой, кусты сядет, хвост короткий - бос Тургая звать.

Речь шла о двух близких жаворонках. Самостоятельные виды они или только географические расы, мы до сих пор плохо знаем. Но для Сеит-Косына жаворонки были разные - это была уже тонкая систематика.

Прощаясь в этот вечер, мы с Сеит-Косыном решили в ближай­шие дни выехать в Каратау. Только бы достать вторую лошадь. Конечно, мне не отказал бы в ней знакомый лесничий, но, вспом­нив один маленький эпизод, я не хотел этого делать. Три дня назад, уезжая в районный центр, лесничий попросил меня остаться у него дома.

- Дайте Гнедому клевера и пустите коров, когда придет ста­до, - сказал он на прощанье.

Маленькое поручение я выполнил с точностью. Но когда ко­ровы вошли на широкий двор, Гнедой вдруг перестал жевать кле­вер и, прижав уши к голове, бросился к одной из них. В следующий момент он укусил корову зубами в бок, а затем, круто повернув­шись на месте, нанес ей в живот удар обеими ногами. После этой дикой выходки Гнедой вновь занялся клевером, злобно косясь в сторону. И когда я его окликнул и подошел ближе, он опять при­жал уши и повернулся ко мне задом.

- Ну и зол же у вас Гнедой, - сказал я лесничему на дру­гой день.

- Чудная лошадь, - ответил тот, - быстроногая, горячая, но приходится с ней держать ухо востро. Хочу ее продать, а не про­дам - рано или поздно убьет обязательно.

Исподволь я подготавливался к выезду в Дайрабай-Кудук и с нетерпением ожидал, когда Сеит-Косын достанет вторую ло­шадь. За последние дни я отказался от далеких экскурсий и ис­следовал ближайшие тростниковые заросли Чиилинки. Это ис­кусственное водохранилище брало свое начало в 30 километрах южнее и, сделав по безводной местности большой полукруг, вновь впадало в Сырдарью у станции Байганин.

Однажды, охотясь за водяными курочками, я случайно взгля­нул на свой дом. Кто-то стоял на плоской крыше и махал шапкой. Причалив лодку к берегу, я поспешил к дому. Там во дворе под широким навесом жевали клевер две оседланные лошади.

- Чай пить в дорогу пора, - весело встретил меня Сеит-Ко­сын. - Смотри, какого я тебе скакуна привел, - указал он на черную лошадь.

Низкая и длинная, с сухой костлявой мордой, с широкой грудью и тонкими ногами, она действительно производила впечатление быстроногого скакуна.

- Смирный, стрелять с седла можно, - продолжал Сеит-Ко­сын, - а бегает как... ух! - и, несколько наклонившись вперед, откинув назад правую руку с нагайкой, он прищурил глаз и оска­лил зубы, желая изобразить этим наездника, когда его быстро­ногий конь несется полным карьером.

- Не конь, а ветер: сел здесь - слез гора.

Непродолжительные сборы, стакан чаю, в спешке обжигаю­щего губы и рот, и мы, удобно усевшись в седла, наконец, трогаем­ся с места. Солнце к этому времени низко опускается к западу и светит нам в спины. Мы пересекаем железнодорожную линию и рысью пускаем лошадей на восток. Там, за бугристыми песками, едва маячат невысокие горные отроги хребта Каратау. Прячется солнце, яркий день сменяется короткими сумерками, а затем - такой же яркой звездной и лунной ночью. Пески далеко позади: мы пересекаем обширную глинистую равнину - мертвый такыр. Четко отбивая копытами по твердой почве, дружно и бодро идут вперед наши кони. Порой один из них фыркает, встряхивает го­ловой, грызет удила, и тогда в такт движению побрякивает уз­дечка.

- Какой глупый человек, - повернувшись ко мне в седле, смеется Сеит-Косын, - покой себе не дает. Весь земля спит, де­ревья, люди, птицы спят, только охотнику шайтан не дает покою, гонит его ночью через степь в Каратай. - И, замолчав на корот­кое время, как будто сожалея, что беспокойный шайтан на ночь глядя вытолкал его из родной кибитки и погнал в степь к горам, Сеит-Косын затягивает долгую песню, состоящую только из одного слова. «Ка-ра-тай...» - монотонно тянет он звучным голосом. «Каратай», - продолжает он, меняя интонацию.

Я молчу, улыбаюсь, но в душе не согласен с ним, не верю его словам, зная, что без степных охот, без неожиданных ночных выездов жизнь Сеит-Косына потеряла бы прелесть. В эту ночь мне не хочется спать и я готов без конца ехать вперед, слышать, как отбивают дробь копыта, как побрякивают медные бляхи узде­чек, как поет Сеит-Косын. В эту ночь мне не хочется отрывать глаз от прозрачной дали с неясными очертаниями гор на гори­зонте, от звездного неба, от стройного старика-всадника в белом халате, стянутого в талии широким поясом, за спиной у которого, как влитая, висит винтовка.

охота«Чудная ночь, - думаю я, - прекрасна жизнь... особенно жизнь такого беспокойного человека, которому шайтан и ночью не дает покоя».

Северо-западные отроги хребта Каратау, где помещаете колодец Дайрабай-Кудук, - неширокая и низкая горная цепь. Образуя несколько параллельных хребтов, разделенных пологи­ми долинами, Каратау приобретает здесь характер возвышенной степи и вклинивается в полупустынную местность Бикесары. Жестокие северо-восточные ветры хозяйничают в Бикесары и в пустынных отрогах Каратау зимой и в ранневесеннее время. Неделями иной раз бушует ветер, свистит в камнях, сложенных здесь и там в кучи скотоводами для ориентировки, жалобно за­вывает в ущельях. И тогда, гонимые холодным ветром, антило­пы-сайги, зайцы и многие птицы спешат укрыться у подножия за­падного склона отрогов.

По-видимому, прячась от весенне-зимнего ветра, вдоль запад­ного склона пустынных гор в изобилии гнездятся филины. Вот в крутом склоне, заваленном крупными каменными обломками и плитами черного известняка, темнеет отверстие. Это просторная низкая пещера. Напряженно сжав в руках ружье, я осторожно переступаю с камня на камень, осматриваю скалки, выбоины. Вот и свободный вход в пещеру. Я заглядываю внутрь ее, иссле­дую глазами каждую четверть, но что за странность - и там нет желанной птицы. Тогда я кладу на камни ружье и, опустившись на колени, только хочу проникнуть внутрь, как слышу неясный шорох - взлет птицы. Обернувшись, я вижу лишь второго филина. Он вырывается среди камней ниже меня и, взмыв вверх, в ту же секунду исчезает за каменным выступом.

- Обманул, - хохочет внизу Сеит-Косын над моей неудачей.

Свод пещеры настолько низок, что позволяет передвигаться только на четвереньках. Но бесчисленные иглы съеденных филином ежей и мелкие острые косточки песчанок и мышей, покрывающих пол, впиваясь в колени и ладони рук, затрудняют передвижение. Расчистив небольшое пространство, я удобно усаживаюсь в пеще­ре, тщательно исследую остатки съеденных животных. Хорошо заметные скопления однородных костей, шкурок и шерсти по­зволяют предполагать, что филины питаются в различные годы не одной и той же пищей.

Вот, например, толстый слой игл, черепов и шерсти ежа. Ви­димо, все лето филин ловил этих животных, выедая мясо и остав­ляя колючую шкурку или заглатывая куски зверька вместе с иг­лами. А вот скопление шерсти и костей грызунов, а среди них остатки бесчисленных полевок, песчанок, тушканчиков, изредка и зайцев. Огромна численность грызунов-вредителей, уничтожен­ных одной парой, вернее семьей, поселившихся здесь филинов. Впрочем, на пустынной территории предгорий никто не занимает­ся земледелием, и грызуны не приносят значительного вреда человеку; нежелательны они здесь, пожалуй, как хранители и передатчики инфекционных заболеваний.

охотаТак, в исследовании пещер и каменных нагромождений, в бе­зуспешной охоте за осторожным филином, после бессонной ночи, проходит интересный, но утомительный день.

У затухающего костра, растянувшись на кусках кошмы и подложив под головы сед­ла, мы с Сеит-Косыном лениво перебрасываемся перед сном ко­роткими фразами. В небе мерцают звезды, пахнет тлеющим ки­зяком и полынью, в балке кричит филин, а за ближайшим хреб­том ему глухо вторит другой.

Ранним утром я проснулся от выстрела. «Дзынь», - резко грянул он над самым ухом, заставив меня подняться на локти. Это стрелял Сеит-Косын, и сейчас, впившись глазами в сумрач­ную равнину, он перезаряжал винтовку. По прилегающей к хреб­ту степи, окутанной бледным рассветом, поднимая пыль, быстро двигалась группа животных - это были антилопы-сайги. Но не в них Сеит-Косын разрядил винтовку. Недалеко от нас, наискось приближаясь к хребту, скакал какой-то одинокий зверь. «Дзынь», - вновь прозвучал выстрел, и одновременно я понял, что вторым выстрелом мой спутник поранил волка. Через несколь­ко секунд, ковыляя, раненый волк скрылся в ближайшей балке. Вновь зарядив винтовку, Сеит-Косын пошел по следу зверя, а я, плотнее завернувшись в одеяло, продолжал прерванный утрен­ний сон.

Когда я проснулся, уже сильно пригревало солнце, в голубом небе пели бесчисленные жаворонки, а в стороне под небрежной ногой человека время от времени звенел щебень - с противо­положного крутого склона балки, направляясь к лагерю, спускал­ся Сеит-Косын. В правой руке он держал за ногу убитого филина.

Через несколько секунд я уже держал в руках ценную добы­чу. Но Сеит-Косын успел добросовестно выщипать у филина те самые перья с тонким поперечным рисунком, которые, по древ­ним преданиям стариков казахов, приносят счастье владельцу. Я уверен, что эти перья, ускользая от человека, приносят ему

огорчение. Когда у меня на коленях лежал убитый филин с ощи­панным оперением, несмотря на чудное веселое утро, мне было совсем невесело. Но, безусловно, я был бы счастлив, если бы перья не успели перекочевать с филина за пазуху Сеит-Косыну.

Счастливому человеку всегда хочется сделать что-нибудь при­ятное огорченному ближнему. Хотелось это сделать и обладателю замечательных перьев.

- Смотри, - обратился он ко мне, показывая лапы филина. - Всю весну быстрый мышь камень ловил - пальцы себе кровь делал. Действительно, на сгибах пальцев филина кровоточили незаживающие ранки. Они образовались от частых ударен о камни во время ловли грызунов среди каменистых россыпей. Так мне в руки попал первый ощипанный филин, а позднее за ним еще три такие же птицы. Расскажу об одной птице, добытой мной несколько лет спустя после случая с Сеит-Косыном.

В ту весну мы с приятелем и русским проводником совершали большой переход на верблюдах по пустыне Кызылкум. Углубив­шись в пустыню на широте города Кзыл-Орда, мы несколько дней спустя достигли древнего речного русла Джаны-Дарьи и отсюда круто повернули на юго-восток. Однажды в глубине песчаной пустыни я вспугнул и удачным выстрелом убил филина. Добыча филина в этой местности была для меня особенно интересна, и вот по каким причинам.

Мне было хорошо известно, что горные страны, лежащие на востоке от Сырдарьи, населены гималайским филином. В Закас-пии и Бухаре гималайский филин замещается уже другой гео­графической формой - туркменским филином, а на Устюрте и в степях Северо-Западного Казахстана - каспийским филином. Мне было интересно выяснить, какой же филин населяет обшир­ные песчаные пространства пустыни Кызылкум, расположенной как раз между ареалами трех названных географических рас.

Когда после моего выстрела птица упала на песок, первое, что я сделал, - это поспешил защитить ее не только от рук, но и от взгляда нашего проводника. В одно мгновение я был возле филина и завернул его в куртку, вызвав недовольство и недоумение моих спутников. Как и обычно, в полдень мы остановились на дневку, и пока варился обед, я снял с филина шкурку и набил из него тушку, то есть чучело без декоративной позы. Закончив с этим, я тщательно завернул филина в марлевый полог и спрятал его в один из вьючных ящиков. Лучшей упаковки в условиях пере­движения на верблюдах невозможно было придумать, и я был вполне спокоен за сохранность птицы. Спустя два месяца я воз­вратился в Москву и, вскрыв ящик, осторожно развернул филина. Представьте же мое удивление и досаду, когда я увидев что большая часть мелких перьев боков и брюшка птицы оказалась выщипанной.

Много позднее я выяснил, что добытый филин относится к гималайской форме. Как оказалось, он населяет не только горы, но и на сотни километров проникает в прилегающие пустыни.

Теперь мысленно перенесемся в северо-западные казахстан­ские степи. Есть среди них совсем маленький железнодорожный разъезд Джулдуз, расположенный в 12 километрах от степного го­родка Акбулака. Во время летних поездок я неоднократно посещал этот тихий уголок нашей Родины и немало побродил по прилегаю­щей к нему плодородной степи. Уж очень хороши эти места для охотника и интересны для натуралиста.

В четверти километра к западу от разъезда степь круто об­рывается к широкой речной долине. Глянешь с высоты на луговые просторы, и глазам представятся бесчисленные маленькие и боль­шие, округлые и продолговатые озера, одни из них обрамлены зе­леной луговой растительностью, другие - желтыми прошлогод­ними тростниками. А за ними вдали, блестя на солнце, прихотливо извивается лента воды. Это обмелевшая река Илек с ее песчаными отмелями и косами. На восток от разъезда широко раскинулась холмистая ковыльная степь, и кажется - нет ей конца и края. Глубокие овраги изрезали эту площадь в различных направлениях; вдоль них зеленеют хлебные посевы, темнеют пятнами свежевспаханные земли и бахчи. И если долина Илека - царство все­возможных куликов и уток, то степи - жаворонков, сусликов и степной дичи.

Однажды, бродя с ружьем по степному оврагу, я нашел гнез­до филина. Оно помещалось на склоне балки, среди обваливших­ся комьев глины. В нем были яйца. Неподалеку от гнезда под обрывом, четко вырисовываясь на красном фоне глины, валялись черепа серых и рыжеватых сусликов. Их было более сотни. Филин, целиком заглатывая некрупную добычу, выбрасывает не перева­ренные части - кости и шерсть - в виде так называемых пога­док. Выброшенную шерсть в таких случаях быстро используют мелкие птицы для выстилки гнезд, а кости выбеливает солнце. Если учесть, что каждый суслик в течение лета уничтожает около 16 килограммов зерна и зеленых побегов растений, то легко пред­ставить, как велика была в данном случае польза, приносимая па­рой филинов.

Но почему же именно сусликами питались птицы? Ведь извест­но, что филины - ночные птицы, а суслики ведут дневной образ Жизни.

В ту весну наблюдалась массовая гибель грызунов; суслики, полевки и мыши гибли во множестве. Пройдешь, бывало, по степи с километр и наткнешься на целый десяток мертвых и больных зверьков. Однако это продолжалось недолго. Спустя две недели грызуны совершенно перестали попадаться. Но зато во множестве сохранились суслики и полевки на отдельных маленьких участках, кУда, по непонятным для меня причинам, не проникла эпизоотия.

филинФилины гнездились как раз в центре густонаселенного пятна и» питаясь сусликами и полевками, к июлю почти истребили уце­левших после эпизоотии грызунов. Мне не удалось выяснить, чем питались птицы, когда пищевые запасы иссякли.

В начале июня, когда оставаясь близ гнезда до позднего вечера, я несколько раз наблюдал, как птицы ловили полевок. Бесшумно скользя над землей, филин вдруг нырял, коснувшись земли лапами, схватывал зазевавшегося грызуна. И тогда тонкий короткий писк зверька достигал моего слуха. В июле, посетив балку, я уже не нашел филинов на избранном ими участке.

Недавно я познакомился с филинами нашего Севера. Я их наб­людал в мрачных хвойных лесах, покрывающих берега Рыбинского водохранилища.

С начала августа, как только открылась осенняя охота на уток, я почти ежедневно выезжал на вечернюю зорю. С детства я люблю эту охоту и не только потому, что местами она бывает очень добычлива, а потому, что это для меня лучший отдых. Быва­ло, засветло выберешь хорошее место, тщательно замаскируешь лодку и терпеливо ждешь вечера. Времени до зари еще много, оно тянется медленно, но мне не скучно. Вокруг своим чередом идет жизнь, и можно наблюдать много интересного. А как хорошо кру­гом - сказать трудно, нужно самому прочувствовать это.

Неподвижен затопленный лес; как зеркало блестят чистые плё­сы воды. Маленькая птичка камышевка-барсучок с полосатой головкой, не обращая внимания на мое присутствие, занята своим делом. Она перепархивает с ветки на ветку, склевывает насекомых, изредка издает негромкие трещащие звуки. Из затопленного бе­резняка на чистой воде появляется крупная водяная птица -поганка. Со скрипучим писком за ней следуют полосатые птен­чики.

Но вот, наконец, солнце скрывается за горизонтом, и все ок­ружающее: вода, кустарники, лес вдали и небо - меняет цвета, а ближайшие предметы - очертания. Сразу становится сыро, прохладно и как-то особенно тихо кругом, и если тишина вдруг нарушается всплеском рыбы или мелодичным посвистом кулика, то отчетливый звук слышен непривычно далеко.

На смену дневным звукам один за другим рождаются новые звуки - голоса наступающей ночи. С характерным свистом крыль­ев в стороне протянет стая уток, переговариваясь между собой частым покрякиванием, в потемневшем небе крикнет серая цапля, и опять все притихнет на короткое время. «Ууб-буу», - наконец, донесется из далекого леса басистый голос. «Ууб-буу», - это кричит филин.

«Но чем может питаться здесь филин?» - долго ломал я голо­ву и не находил ответа. Мышевидные грызуны встречаются край­не редко, белок и зайцев, ежедневно бродя по лесам, я почти не встречал, а ежей, вероятно, и совсем не было. Как при этих ус­ловиях может оседло жить в лесах крупный ночной хищник? Мое недоумение разъяснилось лишь после того, филинкак мне показали гнездо филина в нем недавно нашли двух подросших, но еще не летающих птенчиков. Осмотрев остатки съеденной пищи, к своему огорчению, я убедился, что местные филины в летнее время пи­тались здесь дикими утками. Как же филину удавалось поймать осторожную дикую утку? Не мог же он со своим медленным поле­том ловить на лету быстрокрылую птицу? И вот мне вспомни­лось, как несколько раз, когда я оставался на воде до сумерек, мое внимание привлекали странные звуки. Я слышал всплеск воды, испуганный крик утки, а затем все стихало; не слышно было и свиста, какой издают утки крыльями во время полета. Почему испуганно кричала утка? Но звук, привлекший мое внимание, не повторялся, мертвая тишина стояла кругом, и я переставал об этом думать. Не филин ли это схватывал с воды утку, бесшумно подлетев к ней в темноте ночи?

Однажды я задержался после вечерней зари особенно долго. Уж очень была хороша наступающая ночь, и не хотелось возвращаться домой. На западе небо совсем потемнело, давно пере. стал кричать филин, когда я вывел лодку из зарослей и не спеша погнал ее кормовым веслом. Ни единого всплеска воды, ни единого шороха - лодка, как неясная тень, бесшумно скользила по темной водной поверхности. Вдруг над самой головой я почувствовал слабое дуновение воздуха. Взглянув вверх, я отпрянул назад и инстинктивно, стремясь защитить руками лицо, уронил шапку и весло в воду. У самого лица я увидел большие глаза и лапы фи­лина. Птица щелкнула клювом, поджала ноги как сумасшедшая, шарахнулась в сторону и через несколько секунд как бы растаяла в темноте ночи. Конечно, филин не рассчитывал на встречу с че­ловеком и был испуган не менее, чем я. Но если бы вместо моей головы была утка, она не успела бы ни нырнуть в воду, ни взлететь в воздух и, издав короткий испуганный крик, неминуемо попала бы в страшные когти ночного хищника.

Филин с его своеобразным криком - истинное украшение на­шей русской природы. Лес без филина, мне кажется, все равно что детство без сказок.


Вернуться к оглавлению
ВОЙТИ

Комментарии (0)